Эпитафия № 1650

Я вырою себе глубокий, черный ров,
Чтоб в недра тучные и полные улиток
Упасть, на дне стихий найти последний кров
И кости простереть, изнывшие от пыток.

Разгулы прожитых лет и тут кричи — не кричи,
Смотреть вокруг и видеть луч
За черной гарью, за бетоном туч,
И сдюжить, не пережечь огонь в огарок свечи.

Все уйдем.
Но суть не в этом…

Мир потускнел и стало пусто без тебя,

Не слышим больше голоса родного.

Ты чистым, светлым, добрым был,

Коварный рок всё изменил

И больше нам не встретиться с тобою.

Знаю, как не просто оказаться среди тех,
Кто будет избран после званных веков.
Верую в Грядущего со славою судити нас,
Верую в закон этих слов!

Мой милый друг!
Как жаль, что мы расстались.
Ведь только вместе счастье обрели.
И ты ушел так безвозвратно,
Оставив боль, тоску моей души.

Как вожделенны жилища Твои, Господи сил! (LXXXIII.2).

Мы, словно искры огня, вместе!

К благой судьбе я смертью приведен:
Бог не желал меня увидеть старым,
И так как рок не властен большим даром,
Все, кроме смерти, было б мне в урон.
Вот этот прах, остатки бытия,
Где лика нет, где очи уж истлели, —
Урок тому, кого пленять умели,
В какой тюрьме жила душа моя.
Кто этот гроб слезами орошает,
Тот понапрасну верит, что вернет
Его слеза сухому древу плод:
Ведь по весне мертвец не воскресает.
Мне красоту пожаловал Господь,
Родитель же мне передал лишь тело;
Но если Богом данное истлело,
Что ж смертная от смерти примет плоть?
При жизни я кому-то жизнью был,
И с той поры, как сделался я прахом,
Ревнивый друг ждет смерти, мучим страхом,
Чтоб кто-нибудь его не упредил.

Я научился смотреть на смерть просто как на старый долг, который рано или поздно придется заплатить.